Главная / Барсовское общество / Костромин К.А., прот. Правовое применение "Закона судного людем" в Киевской Руси // Христианское чтение. 2018. №4.

Костромин К.А., прот. Правовое применение "Закона судного людем" в Киевской Руси // Христианское чтение. 2018. №4.

Протоиерей Константин Александрович Костромин — кандидат исторических наук, кандидат богословия, проректор по научно‑богословской работе, доцент кафедры церковной истории Санкт‑Петербургской духовной академии (k.a.kostromin@mail.ru).

Правовое применение «Закона судного людем» в Киевской Руси

Аннотация: «Закон судный людем» представляет собой малоисследованный памятник права, который, как утверждается в статье, имел правоприменение на Руси. Особенность его состоит в том, что в нем содержатся нормы как для гражданского, так и для церковного судопроизводства. Архаичность юридических форм сделала его «своим» как для церковных, так и для гражданских властей Киевской Руси, на что указывают параллели в древнерусских памятниках второй и третьей четверти ХI века. В статье также приводятся примеры, когда нормы «Закона судного людем» были применены, или их применение отразилось в книжной или народной памяти — в ситуации наказания Дудики в истории суда над епископом Лукой Жидятой и игуменом Поликарпом Киево‑Печерским, истории попытки вечевой расправы над преп. Авраамием Смоленским, в истории преподобного Моисея Угрина и в образе преподобного Илии Муромца, ликвидации двоеженства князя Ярослава Осмомысла. «Закон судный людем» безусловно имел параллели и с ранним древнерусским княжеским законодательством о Церкви. Примеры предпочтения «Закона судного людем» можно встретить и в Повести временных лет в рассказе о казни разбойников князем Владимиром и преследовании волхвов Янем Вышатичем.

Ключевые слова: Закон судный людем, правоприменение, история Русской Церкви, история Древней Руси, древнерусское право, церковное право, каноническое право, история права, Киевская Русь, Русская Правда, Церковный устав.

 

«Закон судный людем» (далее — ЗСЛ) — правовой памятник, мимо которого, как ни странно, прошло большинство исследователей, занимавшихся церковным правом в Древней Руси. Даже в конце ХIХ века ЗСЛ вспоминали нечасто. Так, большой знаток права, один из основоположников науки о церковном праве и его истории А. С. Павлов в своем «Курсе церковного права» о нем не упомянул [Павлов, 1902].

Главным вопросом, интересовавшим исследователей, был вопрос происхождения ЗСЛ. Было много «сломано копий» по поводу того, где появился этот памятник — в Болгарии, Моравии или где‑то еще на Балканах [Троицкий, 1964], когда и как он попал в правовые сборники. В наши дни концентрация внимания на проблеме происхождения ЗСЛ привела к тому, что его теперь рассматривают только как памятник балканского происхождения [Цыпин, 2004, 121] и приписывают равноапостольному Мефодию, епископу Паннонскому, учителю славенскому [Максимович, 2004, 56]. Много внимания исследователи уделили и вопросу трансформации памятника на славянской почве, и поиску византийских источников этой трансформации — Кодекса Юстиниана и Эклоги [Рубаник, 2013, 92]. Однако в трудах историков и юристов практически обойден вопрос практического значения ЗСЛ, его правоприменения. Такое отношение к памятнику объяснимо. Оно строится на сомнении, которое питали историки Руси относительно возможности применения византийского права в древнерусских реалиях. Недоверие к ЗСЛ как действующему памятнику права наиболее емко выразил в середине прошлого века академик М. Н. Тихомиров: «Вообще можно сомневаться в том, что юридические нормы ЗСЛ с их строгими византийскими наказаниями применялись в русской юридической практике ХI—ХIII вв.» [Тихомиров, 1961а, 23]. Имея ввиду сложившийся скептицизм историков «феодального направления» в отношении применимости сложных византийских правовых норм в ранней русской государственности, И. Я. Фроянов и его ученики обосновали концепцию позднего сложения древнерусской государственности[1].

Думается, что сложившееся отношение к ЗСЛ несправедливо. Причиной несправедливости является не только нежелание найти примеры правоприменения этого памятника в Древней Руси, но и игнорирование природы ЗСЛ, совершенно особой, если сравнивать его с другими правовыми памятниками, бытовавшими на Руси. Нужно также посетовать, что С. В. Юшков, нашедший многим важным памятникам права Древней Руси соответствующий контекст в правовых сборниках, не успел сделать этого в отношении ЗСЛ. Поэтому неудивительно, что часто остается в стороне тот факт, что ЗСЛ входил в Кормчую и другие правовые сборники[2].

Одним из первых, кто обратил внимание на то, что ЗСЛ был перед глазами первых русских законодателей и имел церковное происхождение, был В. О. Ключевский. Он отметил следы влияния не каких‑либо византийских правовых памятников (например, непосредственно Эклоги), а именно ЗСЛ на Русскую правду [Ключевский, 1987, 218‑219]. Это подтверждается тем обстоятельством, что Русская Правда читается, помимо летописей, в правовых сборниках, содержавших именно церковные правовые памятники — «О церковных людех…», Устав [церковный] князя Владимира, «Слово святых отец...» [Юшков, 2002, 34‑35]. То же можно сказать и о ЗСЛ [Юшков, 2002, 37‑43 и слл.], хотя он не изучен также хорошо, как Русская Правда или Церковный устав князя Владимира. Само собой, он был включен и в Кормчие книги, что говорит о том, что он применялся в качестве правового документа[3]. Вопрос только — в каком качестве.

Решение вопроса о правоприменении ЗСЛ упирается в несколько источниковедческих проблем. Первой из них является отсутствие упоминаний в источниках об использовании юридических памятников при совершении княжеских или церковных судебных заседаний [Гайденко, Филиппов, 2011]. Нигде не говорится, что митрополит или князь, взяв Русскую Правду, ЗСЛ или Устав, что‑либо решил. Применение всех этих памятников реконструируется по самому факту их существования. Примеры же применения можно искать по принципу аллюзии или косвенных указаний, руководствуясь при этом источниковедческими выводами исследователей, когда и каким образом тот или иной юридический памятник появился на свет. Второй проблемой является отсутствие указаний на судебное решение. Даже если найти в летописях или житиях отсылки на суды или вечевые решения, подобные судебным [Чебаненко, 2015], то наибольшим затруднением будет соотнести решение, вынесенное судебной инстанцией, с мерой, предписанной тем или иным юридическим памятником.

Однако у ЗСЛ есть одна особенность, которая позволяет надеяться на то, что какие‑то следы его правоприменения остались в нарративных памятниках. Можно обратить внимание на то, что в целом ряде статей ЗСЛ следует две санкции — гражданская и церковная. Так, например, 7 пункт краткой редакции ЗСЛ предполагает, что «блудящюму черньцу по закону людьскому нос ему урезают, а по церковьному закону пост 15 лет да прелагается ему» (Закон судный людем, 37). Сам памятник не содержит в себе указаний, идет ли речь о выборе формы наказания или обе «ветви власти» — церковная и гражданская — назначают наказание одновременно (мнения специалистов различны: одни считают, что «совмещение светских и церковных наказаний являлось базовым принципом византийского судопроизводства» [Дергачева и др., 2016, 66], другие — что в ЗСЛ «дается возможность выбора либо церковного покаяния с соблюдением строгого поста (епитимья), либо византийской нормы наказания (усекновение руки, носа, битье плетьми, изгнание и штраф)» [Милов, 2006, 96]). В летописных, житийных и иных памятниках почти нет примеров только церковного наказания, что, впрочем, не говорит о том, что оно не применялось. Однако есть примеры, когда по предложению церковной власти была применена только гражданская мера. Можно вспомнить суд над холопом Дудикой епископа Луки Жидяты. Там была применена мера — отрезание носа и рук, если подробностям, отличающим Никоновскую летопись от Новгородской первой летописи и ее производным, можно доверять (Новгородская первая летопись, 183; Никоновская летопись, 91). Норма, как выяснил Ю. В. Оспенников, применявшаяся не единожды, хотя, необходимо отметить, судебные ситуации редко обсуждаются на страницах русских летописей [Оспенников, 2009, 118]. Эта норма прописана в ЗСЛ в отношении некоторых ситуаций межгендерных отношений (ст. 7, 8, 13). Ю. В. Оспенников в этой связи разбирает также ослепление, т.е. речь идет о телесном повреждении как форме наказания, предписанной гражданскому суду.

Есть ли примеры действия церковной нормы ЗСЛ? Можно привести несколько примеров, так или иначе относящихся к данной тематике. В первом случае речь идет о совмещении «светской» и церковной норм, по крайней мере, на это намекает исторический источник. Речь идет о членовредительстве, причиненном преп. Моисею Угрину полькой, которая мечтала о любовной связи с ним. Чтобы сделать брак и связь невозможными, преп. Моисей нашел способ принять иноческий постриг. Наказанием ему стал приказ польки «тайныя уды урезати». Однако, после возвращения на Русь, сам преп. Моисей наложил на себя длительный пост (Киево‑Печерский Патерик, 422‑425). Эти обе санкции за блуд монаха — членовредительство по решению гражданскому и пятнадцатилетний пост по решению церковному — и предполагает ЗСЛ (Закон судный людем, 37). Причем сам преп. Моисей таким же способом «избавил» от блудной страсти одного из братий монастыря (Киево‑Печерский Патерик, 426‑427) [см.: Долгов, 2017, 229‑230].

Второй пример, когда известно о применении только одной, церковной, нормы — преп. Илия Муромец. Былинный образ преп. Илии в целом не противоречит его агиографическому образу, и можно сказать, что формировались они параллельно и изначально предполагали совмещенный образ [Лопухина, Флоря, 2009, 307‑311]. Однако не очень понятно, что заставило еще не старого человека, увенчанного ратными подвигами, вдруг уйти в монастырь, если не иметь ввиду несколько антиклерикальный образ богатыря в некоторых былинах и церковную санкцию за антицерковное поведение в ЗСЛ (ст. 17) (Закон судный людем, 37‑38). Наказанием за то, что он позволил себе в обиду на князя «на божьи церкви да он постреливать, а с церквей‑то он кресты повыломал, золоты он маковки повыстрелял, с колоколов языки‑то он повыдергал» [цит. по: Гайденко, 2014, 176], был назначен 12‑летний пост, вылившийся в постриг. Та же мера — в виде усиленного поста — была применена к игумену Киево‑Печерского монастыря Поликарпу (Лаврентьевская летопись, 354) [Гайденко, 2015, 90]. Контекст этого решения не вполне ясен (какая статья была вменена ему в вину), хотя очевидно, что это решение последовало в контексте спора о постах в Русской Церкви. Значительно более прозрачной видится ситуация с преп. Авраамием Смоленским, который был оклеветан (по ст. 2 ЗСЛ клевета и нашептывание могут быть разобраны князем только при наличии свидетелей, а по ст. 20 ЗСЛ самооклеветание могло быть разобрано в судебном порядке только при наличии свидетелей (Закон судный людем, 35, 38)). По причине отсутствия свидетелей его попытались обвинить в ереси. Однако, чтобы наказание было как можно более жестоким, ему приписали блуд и деторастление (по ст. 12 ЗСЛ за растление малолетней девушки полагалось 20‑летнее рабство, а по церковной норме — семилетний пост; по ст. 7 ЗСЛ монаху за блуд полагалось отрезать нос, а по церковной норме — 15‑летний пост (Закон судный людем, 37)). В связи с множеством обвинений городское вече приговорило преподобного к смертной казни (ситуация фактически повторяла вечевой приговор князю‑иноку Игорю Всеволодовичу (Ипатьевская летопись, 345‑353)) (Житие Авраамия Смоленского, 42‑43). Здесь можно говорить о применении совокупности норм гражданских санкций.

Как видим, церковная сторона действия ЗСЛ имела важное значение, а иногда эти нормы смешивались. Яркий пример — суд над епископом Федорцом, хотя в этом случае, судя по всему, применением только ЗСЛ не обошлось [Гайденко, Филиппов, 2011, 108, 111]. Однако нужно иметь ввиду, что при достаточном обилии разнообразных норм и отсутствии внятного описания в источниках суда, судебных приговоров и санкций, трудно говорить о применении какого‑то конкретного памятника. Представляется, что точнее нужно говорить даже не о применении как таковом, сколько о знакомстве с тем или иным правовым памятником. Двойная санкция, описанная выше, указывает на знакомство с ЗСЛ более, чем на другие нормы.

Еще один пример апелляции к ЗСЛ можно видеть в Лаврентьевской летописи под 6604 (1096) годом: «Олег же въсприим смысл, буи и словеса величава, рече сице: несть мене лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом, и не въсхоте ити к братома своима, послушав злых светник» (Лаврентьевская летопись, 230). Бунт против церковного суда над князем сам по себе является требованием разделения юрисдикции церковного и княжого суда, слияние которых существует только в ЗСЛ. Но в самой летописи есть и соответствующий правовой комментарий: князь послушался злых советников, в то время как по ЗСЛ, против которого он фактически выступил, он должен был «искать послух истинен, боящихся Бога, нарочит и не имущ вражды никоеяже, ни лукавьства, ни мьрзости» (Закон судный людем, 35).

ЗСЛ вообще свойственна апелляция к церковному источнику права — «Божию закону», причем в большей степени, нежели в иных древнерусских источниках права. Практически во всей Лаврентьевской летописи, а особенно в пределах Повести временных лет, в подавляющем большинстве мест, где встречается слово «суд», «судия», «судити», речь идет именно о Божьем суде [См.: Творогов, 1984, 141].

В связи с этим можно обратить внимание на важную параллель ЗСЛ с памятниками древнерусской книжности середины ХI века. В «Слове о законе и благодати» будущий митрополит Иларион сравнивает князя Владимира с равноапостольным императором Константином (Слово о законе и благодати, 96‑97). Как показали исследования Г. Г. Литаврина, В. В. Пузанова, диак. В. Василика и других, это сравнение, имевшее государственное значение постольку, поскольку св. император Константин стал эталоном идеального государя, было ориентировано на сакральную функцию князя как церковного учителя и апостола [Литаврин, 2001, 472; Василик, 2015, 174; Пузанов, 2017, 538]. Это сравнение есть и в Древнем житии князя Владимира (по классификации А. А. Шахматова), и в «Похвале» мниха Иакова (Жития князя Владимира, 178, 204). Здесь оно также служит «не столько для характеристики Владимира‑князя, сколько для описания будущего Владимира Святого» [Пузанов, 2017, 538, 561‑562]. Упоминание в этих текстах св. императора Константина и, одновременно, св. князя Владимира дает основание видеть здесь скрытое указание на ЗСЛ, который был приписан св. императору Константину, но который появился на Руси как раз в конце Х — первой половине ХI века. Иными словами, параллель между Владимиром и Константином может восходить к принятию ЗСЛ в качестве одного из основных правовых памятников Руси и именно так пониматься церковными авторами второй‑третьей четверти ХI века. И здесь немаловажно, что ЗСЛ создавал ту же самую параллель церковного и светского права, которую подчеркивает параллель между св. императором Константином и св. князем Владимиром как между правителями, обладавшими сакральным статусом. Это ощущение усиливается, если вспомнить, что решение принять крещение князь принимает последовательно после описания Страшного суда («поставил же есть Бог един день, в неже хощет судити, пришед с небесе живым и мертвым и въздати комуждо по делом его: праведным Царство Небесное и красоту неизреченьну, веселье бес конца и не умирати в веки, грешником мука огнена и червь неусыпаяи и муце не будет конца») (Лаврентьевская летопись, 105‑106). Эти «санкции» очень похожи на санкции из ЗСЛ. И, как бы указывая на такой «Закон», старцы апеллируют к тому, что он уже принят: «аще бы лих закон (судный людем? — КК) гречьскии, то не бы баба твоя прияла Ольга» (Лаврентьевская летопись, 108).

В то же время, хотя памятник и имел иностранное происхождение, отсутствие очевидных следов заимствования в виде не‑древнерусских слов (но при наличии латинизмов, свидетельствующих о влиянии латинского права, о чем писали еще Н. С. Суворов и А. И. Соболевский, и что было очень свойственно древнерусской культуре эпохи князя Владимира в целом [Максимович, 2007, 2‑3; cм.: Костромин, 2013]) и достаточная архаичность правовых форм (и то, и другое было обусловлено болгарским или чешским «посредничеством», благодаря которому памятник и проник на Русь) должны были создавать впечатление, что памятник является «родным». Ощущение должно было усилиться с созданием «Русской Правды», в которую были заимствованы (или отразились) аналогичные древнерусские реалии. Иными словами, этот памятник был ориентирован на церковный суд, в котором для справки содержались нормы, соответствующие гражданской судебной норме, и, судя по прецедентам, церковный суд иногда руководствовался именно этими гражданскими нормами [Костромин, 2018, 339‑341].

Большая часть статей ЗСЛ касается вопросов взаимоотношения полов, что традиционно входило в юрисдикцию именно церковного суда. Острота проблемы подтверждается наблюдениями Б. А. Романова, подытоженными В. В. Долговым и подтвержденными большим количеством свидетельств — русский мужчина после крещения Руси боялся взаимоотношения с женщинами [Долгов, 2017, 236‑238, 240], так как за этим общением могли последовать жесткие санкции (жаль только, что ни Б. А. Романов, ни В. В. Долгов не привлекли в этом отношении ЗСЛ). Впрочем, односторонность позорных наименований (в адрес женщины) [Долгов, 2017, 241; cp.: Гайденко, 2014, 162‑164] компенсировалась односторонностью же и наказаний (в ЗСЛ наказание следует почти всегда только мужчине).

Можно привести в качестве примера действия нормы ЗСЛ или аналогичной иной двоеженство Ярослава Осмомысла. В результате вмешательства других князей двоеженство было прекращено путем казни наложницы князя (Ипатьевская летопись, 564). Однако вызвавший сарказм Б. А. Романова благочестивый некролог Ярослава, датирующийся 14 годом после ликвидации двоеженства князя [Романов, 1966, 202‑203], вполне допустим, даже если использовать жесткие нормы ЗСЛ, так как он предполагает для двоеженца разлуку со второй женой и семилетний пост, после чего бывший грешник вполне мог считать себя чистым (Закон судный людем, 37).

Как известно, первые церковные правовые памятники Древней Руси были составлены князьями — св. Владимиром и Ярославом. В них в общих чертах отразилась тематика, характерная для ЗСЛ. Каким же образом соотносятся ЗСЛ как памятник церковного права и Церковные уставы Владимира и Ярослава? Ответить на этот вопрос довольно сложно. Во всяком случае, можно подойти как с точки зрения параллелизма содержания, так и с точки зрения общности происхождения. Параллелизм содержания можно усмотреть здесь лишь частичный. Так, в §9 Устава Владимира перечисляются вопросы, которые должен рассматривать церковный суд (Древнерусские княжеские уставы, 15). В ЗСЛ разобраны ситуации, в целом соответствующие Уставу Владимира. Казалось бы, тематика статей ЗСЛ сходна и с Уставом Ярослава [Максимович, 2004, 122‑123] — те же вопросы межгендерных отношений и их социальной составляющей, воровство и побои — однако есть и существенная разница, давно отмеченная в научной литературе: основное отличие в том, что в Уставе Ярослава и производных от него произведениях, как и в Русской Правде, телесные наказания и смертная казнь заменены штрафами, в то время как прямым сходством является совмещение в одном правовом памятнике двух санкций — церковной (вира митрополиту) и гражданской (вира или казнь князю).

Отмеченное различие заставляет задуматься, какой из этих двух способов был более предпочтителен или, иными словами, какая система наказаний — штрафов или телесных наказаний — использовалась чаще, система Устава Ярослава или система ЗСЛ. Немногочисленные летописные примеры явно указывают на предпочтение второй системы. Единственный раз, когда в Повести временных лет использовано слово «вира» —что является иллюстрацией именно этого конфликта, в котором приоритет отдается системе наказаний, — это знаменитая статья под 6504 (996) годом: «Живяше же Володимер в страсе Божьи и умножишася [зело] разбоеве и реша епископи Володимеру: се умножишася разбоиници, почто не казниши их? Он же рече им: боюся греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милованье. Достоить ти казнити разбоиника, но со испытом. Володимер же отверг виры, нача казнити разбоиникы. И реша епископи и старци: рать многа, оже вира, то на оружьи и на коних буди. И рече Володимер [тако буди, и живяше Володимер] по үстроенью отьню и дедню» (Лаврентьевская летопись, 126‑127). Вира здесь отведена только в качестве контрибуции в результате или в качестве замены боевых действий Олег … устави дани словеном кривичем и мери и варягом: дань даяти от Новагорода гривен 300 на лет мира» (Лаврентьевская летопись, 23‑24)), а в отношении дел, по которым в Русской Правде предписаны штрафы, вира была отменена. Это очевидное предпочтение телесного наказания штрафу, или системы ЗСЛ русским новоявленным судебным системам. Это говорит о том, что рассмотренные выше и ниже примеры действительно следует рассматривать в контексте санкций ЗСЛ, а не Русской Правды или Устава Ярослава.

Ярким примером попрания идеи штрафа и показательной казнью стала карательная акция Яна Вышатича против волхвов на Белоозере: «Янь же повеле бити я и потергати браде ею, сима же тепенома и браде ею поторгане проскепом… и повеле Янь вложити рубль в уста има и привязати я к упругу и пусти пред собою [в] лодье и сам по них иде… Они же [гребцы — КК] поимше убиша я и повесиша е на дубе отмьстье приимше от Бога по правде» (Лаврентьевская летопись, 177‑178). Любопытно, но синхронное сообщение о появлении волхва в Новгороде историки ХХ века в большинстве восприняли как идею о социальном протесте или классовой борьбе [Халявин, 2016, 351‑366]. В данном случае мы имеем дело с единственным упоминанием рубля не только в Повести временных лет, но и вообще в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях [Творогов, 1984, 127]. По Уставу Владимира рубль или три рубля штрафа полагался за ряд насильственных действий в отношении девиц (Древнерусские княжеские уставы, 110‑111). ЗСЛ за служение идолам предлагал продажу в рабство в храм (Закон судный людем, 35). Волхвы, умученные самим Янем и убитые по его разрешению, как он выяснил, были «смердами его князя», т.е. зависимыми людьми, соответственно, однажды уже «проданными» [Фроянов, 2015, 331‑339]. Следовательно, прежнюю статью применить к ним было уже невозможно.

Отказ от казней и замена их штрафами в Ростово‑Суздальской земле особо отмечена в Лаврентьевской летописи: «Седящема Ростиславичема в княженьи земля Ростовьскыя, роздаяла бяста по городом посадничьство русьскым дедьцким. Они же многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами» (Лаврентьевская летопись, 374; Ипатьевская летопись, 598). Этой статьей, содержащей уникальное свидетельство Лаврентьевской и Ипатьевской летописей о вирах (их всего две, обе упомянуты в моей статье), фактически закрывается эпоха применения ЗСЛ по преимуществу и начинается сосуществование этих памятников в рамках единой судебно‑законодательной системы. Вероятно, не случайно, что ЗСЛ вошел в состав наиболее древней из сохранившихся Кормчих — Устюжской [Максимович, 2004, 130‑131], не имеющей русских церковных и гражданских Уставов и Правд.

 


[1] И. Я. Фроянов основывал представления о древнерусском обществе и степени его развития только на древнерусских правовых памятниках [Фроянов, 2015, 285‑369].

[2] Пример игнорирования [Щапов, 1978].

[3] Речь в статье идет о краткой редакции ЗСЛ, которая, судя по важным содержательным параллелям с Русской Правдой, была известна на Руси точно уже в ХI веке, может быть даже уже в конце Х века. Пространная же редакция ЗСЛ является продуктом развития памятника уже на русской почве [Тихомиров, 1961б, 21].

Источники

Древнерусские княжеские уставы — Древнерусские княжеские уставы XI‑XV вв. / Изд. Я. Н. Щапов. М.: Наука, 1976.

Житие Авраамия — Житие Авраамия Смоленского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. ХIII век. СПб.: Наука, 2005. С. 30‑65.

Жития князя Владимира — Шахматов А. А. Жития князя Владимира. Текстологическое исследование древнерусских источников ХI‑ХVI вв. / Подгот. текста Н. И. Милютенко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2014.

Закон судный людем — Закон судный людем краткой редакции / Подг. к печати М. Н. Тихомиров, Л. В. Милов. М.: Изд‑во АН СССР, 1961.

Ипатьевская летопись — Полное собрание русских летописей / Т. 2. Ипатьевская летопись. СПб., 1908.

Киево‑Печерский Патерик — Киево‑Печерский Патерик // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. ХII век. СПб.: Наука, 2016. С. 296‑489.

Лаврентьевская летопись — Полное собрание русских летописей / Т. 1. Лаврентьевская летопись. Л.: Изд‑во АН СССР, 1926‑1928.

Никоновская летопись — Полное собрание русских летописей / Т. 9. Летописный сборник, именуемый патриаршей или Никоновской летописью. М.: Языки русской культуры, 2000.

Новгородская первая летопись — Полное собрание русских летописей / Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.: Языки русской культуры, 2000.

Слово о законе и благодати — Молдован А. М. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев: Наукова думка, 1984.

Литература

Василик (2015) — Василик В. В., диак. Образ святого равноапостольного Владимира как царя в древнерусской гимнографии // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Альманах, вып. 3: Материалы научной конференции “Равноапостольный князь Владимир и формирование русской цивилизации” Санкт‑Петербург, 23‑24 сентября 2015 г. / Под ред. к.и.н. прот. К. А. Костромина. СПб., 2015. С. 169‑175. doi: 10.24411/9999‑0702‑2015‑00008

Гайденко, Филиппов (2011) — Гайденко П. И., Филиппов В. Г. Церковные суды в Древней Руси (ХI — середина ХIII века): несколько наблюдений // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. №12 (27). История. Вып. 45. С. 106‑116.

Гайденко (2014) — Гайденко П. И. Укромные уголки и публичная жизнь древнерусского духовенства и паствы: сексуальность, быт и власть // Гайденко П. И. Священная иерархия Древней Руси (ХI‑ХIII вв.): зарисовки власти и повседневности. М.: Университетская книга, 2014. С. 157‑189.

Гайденко (2015) — Гайденко П. И. Несколько штрихов к портрету древнерусского монашества, или что могут рассказать церковные пенитенциарные нормы Древней Руси // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Альманах, Вып. 3: Материалы научной конференции “Равноапостольный князь Владимир и формирование русской цивилизации” Санкт‑Петербург, 23‑24 сентября 2015 г. / Под ред. к.и.н. прот. К. А. Костромина. СПб., 2015. С. 85‑110. doi: 10.24411/9999‑0702‑2015‑00005

Дергачева и др. (2016) — Дергачева И. В., Мильков В. В., Милькова С. В. Лука Жидята: святитель, писатель, мыслитель. М.: Мир философии, 2016.

Долгов (2017) — Долгов В. В. Быт и нравы Древней Руси: миры повседневности ХI‑ХIII вв. СПб.: Изд‑во Олега Абышко, 2017.

Ключевский (1987) — Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 1. // Ключевский В. О. Сочинения: в 9 тт. Т. 1. М.: Мысль, 1987.

Костромин (2013) — Костромин К. Церковные связи Древней Руси с Западной Европой (до середины XII в.). Страницы истории межконфессиональных отношений. Saarbrücken: Lambert Academic Publishing, 2013.

Костромин (2018) — Костромин К., прот. Особенности «Закона судного людем» как одного из древнейших памятников древнерусского церковного права // Церковь. Богословие. История. Материалы VI Всероссийской научно‑богословской конференции (Екатеринбург, 10‑12 февраля 2018 г.). Екатеринбург: ЕДС, 2018. С. 337‑342.

Литаврин (2001) — Литаврин Г. Г. Византия и славяне. СПб., 2001.

Лопухина, Флоря (2009) — Лопухина Е. В., Флоря Б. Н. Илия Муромец // Православная энциклопедия. Т. 22. М., 2009. С. 307‑312.

Максимович (2004) — Максимович К. А. Законъ соудьныи людьмъ. Источниковедческие и лингвистические аспекты исследования славянского юридического памятника. М.: Древлехранилище, 2004.

Максимович (2007) — Максимович К. А. Паннонские юридические памятники в древнерусской книжности. Автореф. … докт. филол. наук. М., 2007.

Милов (2006) — Милов Л. В. Византийская Эклога и «Правда Русская» (к рецепции византийского права на Руси) // Милов Л. В. По следам ушедших эпох: статьи и заметки. М.: Наука, 2006. С. 87‑99.

Оспенников (2009) — Оспенников Ю. В. Наказания на северо‑западе Руси по летописным известиям ХI‑ХIII вв. // Вектор науки Тольяттинского государственного университета. 2009. №2 (5). С. 116‑122.

Павлов (1902) — Павлов А. С. Курс церковного права. [Сергиев Посад], 1902.

Пузанов (2017) — Пузанов В. В. От праславян к Руси: становление древнерусского государства. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2017.

Романов (1966) — Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Историко‑бытовые очерки ХI‑ХIII вв. М.; Л.: Наука, 1966.

Рубаник (2013) — Рубаник В. Е. Государство, право и суд в Киевской Руси. М.: Юрлитинформ, 2013.

Творогов (1984) — Творогов О. В. Лексический состав «Повести временных лет» (словоуказатели и частотный словник). Киев: Наукова думка, 1984.

Тихомиров (1961а) — Тихомиров М. Н. Закон судный людем краткой редакции в русских рукописях // Закон судный людем краткой редакции / Подг. к печати М. Н. Тихомиров, Л. В. Милов. М.: Изд‑во АН СССР, 1961. С. 7‑26.

Тихомиров (1961б) — Тихомиров М. Н. Пространные списки Закона судного людем // Закон судный людем пространной и сводной редакции / Подг. к печати М. Н. Тихомиров, Л. В. Милов. М.: Изд‑во АН СССР, 1961. С. 5‑27.

Троицкий (1964) — Троицкий С. Закон судный людем, как памятник византийского права // Actes du XIIe Congrès International des Études Byzantines. T. 2. Beograd, 1964. C. 525‑529.

Фроянов (2015) — Фроянов И. Я. Лекции по русской истории: Киевская Русь. СПб.: Изд‑во «Русская коллекция», 2015.

Халявин (2016) — Халявин Н. В. Явление волхва в Новгороде в 1071 г. в оценках отечественных историков // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Альманах, вып. 5: К 80‑летию профессора Игоря Яковлевича Фроянова / Под ред. д.и.н., проф. А. В. Петрова. СПб., 2016. С. 351‑366. doi: 10.24411/9999‑0702‑2016‑00024

Цыпин (2004) — Цыпин В., прот. Курс церковного права. Клин: Христианская жизнь, Круглый стол по религиозному образованию в Русской Православной Церкви, 2004.

Чебаненко (2015) — Чебаненко С. Б. Киевская община в межкняжеских конфликтах конца ХI в.: суд веча // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Альманах, вып. 4 / Под ред. д.и.н. П. И. Гайденко. СПб.; Казань, 2015. С. 71‑85. doi: 10.24411/9999‑0702‑2015‑00019

Щапов (1978) — Щапов Я. Н. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в ХI‑ХIII вв. М.: Наука, 1978.

Юшков (2002) — Юшков С. В. Русская Правда: происхождение, источники, ее значение. М.: Зерцало‑М, 2002.