Главная / Барсовское общество / Гайденко П.И. Несколько замечаний о каноническо-правовых институтах на Руси в XI–XIII вв. // Христианское чтение. 2018. №2.

Гайденко П.И. Несколько замечаний о каноническо-правовых институтах на Руси в XI–XIII вв. // Христианское чтение. 2018. №2.

Павел Иванович Гайденко — доктор исторических наук, доцент, доцент Казанского государственного архитектурно-строительного университета, профессор Казанского национального исследовательского технологического университета (prof.gaydenko@rambler.ru)

 

Несколько замечаний о каноническо-правовых институтах на Руси в XIXIII вв.

Аннотация: В последние годы наблюдается рост научного интереса к истории древнерусского права. Это объясняется не только успехами отечественной русистики, но оправдано интересами сугубо практического свойства, особенно в плоскости канонического права. В статье предпринята попытка сформулировать ряд проблем в области изучения древнерусского канонического права. Актуальность затронутой проблемы во многом объясняется присутствием острых противоречий между историками права и историками Церкви. По мнению автора, существующий конфликт во многом объясняется тем, что применяемые в отношении реалий Древней Руси юридические концепции не принимают во внимание особенности правосознания современников XI–XIII в. на Руси и в странах Европы, а также в Византии. Столь же отрицательно оценивается автором неосторожное применение историками канонического права методов позитивного права к условиям русского средневековья. По мнению исследователя, разрешение проблемы лежит в применении сформулированного Я. Н. Щаповым подхода, который позволил установить не только связь древнерусских церковно-правовых норм с византийским правом, но и проследить степень самостоятельности работы составителей первых древнерусских каноническо-правовых сводов.

Ключевые слова: древнерусское каноническое право, история Русской Церкви, история канонического права в России, Киевская Русь, Древняя Русь, церковно-государственные отношения, каноническое сознание, правовое сознание, древнерусские каноническо-правовые своды, Я. Н. Щапов.

 

Знакомство с современной историографией, посвященной исследованию каноническо-правовых основ русского православия, убеждает, что многие реалии церковной действительности Древней Руси остаются малоизученными, не описанными и поэтому ещё не осмысленными. Об остроте обозначенной проблемы можно судить по совершенно точным наблюдениям и, несомненно, справедливым замечаниям А. А. Дорской о соотношении церковного и государственного права в России XVIII–XX вв. [Дорская, 2004; Дорская, 2005, № 5; Дорская, 2007]. Дело касается не только административной и территориальной организации древнерусской церковной организации, но и её каноническо-правовой жизни в целом[1]. Тем не менее, для системы церковного образования канонические аспекты деятельности христианских институтов на территории Киевской митрополии конца X–XIII вв. видятся ясными и очевидными, не вызывая каких-либо споров и дискуссий[2]. Однако, с позиции современной исторической науки и правоведения, такой оптимизм не имеет достаточных оснований, а проблемы канонического образования в России едва ли могут считаться разрешёнными[3]. Причины присутствующих в этой области сомнений и неуверенности объясняются целым рядом неразрешенных проблем, касающихся деятельности институтов церковного управления, функционирования церковного суда, а также особенностей проявления социального и правового сознания представителей клира. Столь же иллюзорны представления о комплексе и об иерархичности присутствовавших на Руси канонических норм и форм каноническо-правового регулирования. Так, например, исследования последних десятилетий показали, что канонические правила и традиции в домонгольской Руси отличались широкими заимствованиями не только из культурных и правовых норм византийского мира [Щапов, 2011; Щапов, 1978; Щапов, 1998; Морозов, 2006], но и из латинской церковной традиции [Мурьянов, 2007; Максимович, 2008; Мильков, Симонов, 2011; Костромин, 2011; Костромин, 2014, № 1; Костромин, 2016], обладая чертами избирательности. Более того, во многом следуя тем же тенденциям, какие протекали в области развития княжеского и городского права [Источники, 2016, 9–112; Оспенников, 2017], практика правоприменения церковных норм на Руси обладала выборочностью, волюнтаризмом, и во многом развивалась в рамках права отдельных городов и земель [Сутягина, 2015, № 2; Сутягина, 2015, № 9]. Достаточно заметить, что местные церковные суды, использовавшиеся княжеской и епископской властями для обеспечения внутрицерковного единства среди древнерусского духовенства, были существенно ограничены в отношении представителей Византии [Гайденко, Филиппов, 2012, 57–58].

При обращении к каноническому наследию Древней Руси остаётся не вполне понятно, почему, являясь частью византийского церковного мира и возглавляемая греческими иерархами, русская иерархия не восприняла от Константинополя такой же развитой письменной правовой культуры. Церковные уставы Владимира и Ярослава, отчасти регулировавшие некоторые вопросы церковной юрисдикции, даже в самых расширенных версиях не были способны ответить на обилие вызовов, с которыми сталкивалась Церковь ежечасно в области экономической жизни, процессуальных действий, социальных противоречий и т. п. К тому же церковный суд на Руси развивался не в соответствии с нормами и принципами римского (византийского) права – например, письменной фиксации обстоятельств дела, — а при опоре на местные традиции, не обременявшие судопроизводство подобным грузом, и ограничивался вынесением устных определений. Как уже отмечалось выше, неизвестен и корпус канонических норм, к каким прибегала Церковь в своем внутреннем самоуправлении и хозяйственной деятельности. Достаточно заметить, что Вопрошание Кирика или канонические ответы митрополитов Георгия и Иоанна имели ограниченное использование в границах новгородской и киевской епископий.

Столь же непроста ситуация и вокруг заложившей основу русского канонического права сербской Кормчей. Она представляла собой лишь сравнительно небольшую «выжимку» правил из того обилия канонических норм, какие находились в распоряжении византийского духовенства. Примечательно, что круг таких норм, с которыми было знакомо русское духовенство, был шире. Запись об учреждении Печерского монастыря позволяет заключить, что её автор имел представление о сложной организации ктиторских монастырей Византии и применял эти знания к русским реалиям[4]. Однако не только первые церковные сборники правил, но даже первые редакции русского Номоканона никак не регламентировали подобные отношения и ограничивались, главным образом, вопросами канонической дисциплины, норм христианской морали и лишь некоторых преступлений против Церкви.

Исследования в области истории канонического права Западной Европы показали, что в описываемый период в Европе происходило формирование корпуса церковно-правовых норм, унификация пенитенциарных практик и складывание соответствующих каноническо-правовых институтов. Отмеченное можно рассматривать в качестве закладки своего рода фундамента того, что сегодня называется «западноевропейским каноническим правом» [Митрофанов, 2010, 264–319; Берман, 1998, 93–164; Проди, 2017, 66–72]. Аналогичная ситуация присутствовала и в Византии, правовая культура которой — по крайней мере до начала XIII столетия — находилась на существенно более высоком уровне, чем в государствах Западной и Восточной Европы. Однако и здесь, в империи ромеев, законы, регламентировавшие жизнь и деятельность церковных институтов, являлись составной частью общегосударственных сводов. Их выделение в отдельный и в какой-то мере автономный корпус законов также началось с XII в. Присутствовавшее противоречие, выражавшееся в смешении канонических норм с государственными законами и богословием, хорошо осознавалось современниками как в Византии, так и в Италии, Германии, Франции. Такое положение дел порождало интеллектуальные поиски и заочные теоретические диспуты [Гаген, 2012, 126–146]. Правда, если стараниями византийских интеллектуалов дело в большинстве случаев сводилось к толкованиям, к примирению накопивших предписаний и к формированию сборников, призванных регламентировать главным образом дисциплинарные стороны христианской жизни [Берман, 1998, 171–179; Проди, 2017, 72–110], то в университетах Европы ситуация развивалась иначе. В условиях раннего средневековья здесь удалось провести большую работу по кодификации церковных норм. В результате, уже в XI–XIII вв. стараниями европейских канонистов церковное право довольно интенсивно и динамично складывалось в сложную систему, призванную и, что особенно важно, способную регламентировать деятельность как церковных институтов, так и приватные стороны жизни христиан, и уже с XIII столетия отличающую каноническое право от светских норм и теологии [Проди, 2017, 66–71, 144–154]. При этом каноническое право в Риме и Константинополе отражало не только специфические стороны церковной жизни, исторические и богословские процессы, но и особенности иерархической организации клира. Как известно, в Западной Европе каноническое право формировалось по тем же принципам, по каким строилась система римского права [Цыпин, 2012, 77–87].

При обращении к опыту Древней Руси ситуация видится существенно иной. Формировавшиеся здесь канонические нормы, а, точнее, адаптировавшиеся к местным реалиям нормы византийского и латинского церковных миров, носили не только лапидарный характер, но и, будучи подчинёнными интересам княжеской власти, внутрицерковным задачам епархиального управления или же целям воспитательного свойства, не имели ясного юридического звучания [Мильков, Симонов, 2011, 171–300; Костромин, 2014, № 3, 87–97; Гайденко, 2016, 353–361]. К тому же, привязанные к нормам княжеского права, эти установления нередко не обладали автономией. Собственно, уже Устав Владимира и поздняя вставка в Устав Ярослава о недопустимости вмешательства князей и их представителей в церковные суды вполне убедительно демонстрируют доминирование княжеского влияния в области, которую условно можно было бы назвать «церковным правом» [Устав князя Владимира, 1976, 16–19; Устав князя Ярослава, 1976, 85–91].

Не менее примечательно ещё одно обстоятельство. Если в Византии все же произошло соединение теологии и церковно-правовых норм, и вопросы христианской морали и веры приобрели каноническо-правовое звучание — в некоторых случаях и фактически юридический смысл, возводивший грех из области внутренней жизни в ранг преступления, — то ситуация на Руси XI–XIII вв. была иной. Здесь пенитенциарные нормы Вопрошания Кирика или канонических ответов Митрополитов Георгия и Иоанна Продрома не обладали общеобязательным юридическим статусом, не имели правовых последствий и, судя по всему, служили лишь рекомендациями, авторитет которых — по крайней мере, до создания первой общерусской Кормчей (конец XIII в.)[5] — имел лишь локальное, региональное звучание, о чем уже было сказано ранее.

Более того, рассматривая вопросы функционирования каноническо-правовых институтов Древней Руси, невозможно обойти стороной ряд сопутствующих проблем. Первая из них — степень зрелости, устойчивости и институционального единства древнерусской церковной организации. Об остроте этой проблемы можно судить по работам А. В. Назаренко, Т. Ю. Фоминой и К. А. Костромина [Назаренко, 2009, 172–268; Фомина, 2014, 68–110; Костромин, 2015, 48–75]. Принято считать, что позитивное право может существовать и функционировать только при наличии сформированных и развитых институтов власти («светской» и «духовной», насколько верно употребление данных терминов в отношении описываемого времени, учитывая, что власть и служение князей и императоров обладали сакральными чертами). В противном случае приходится иметь дело с иными формами регламентации жизни общества. К тому же, природа христианской организации в условиях поздней античности и средневековья была тесно связана с идеей государства. Она черпала свои силы не только в Божественной благодати, но и в ресурсах, находившихся в руках правящих элит, через их посредство и арбитраж в форме императорской власти или власти местных правителей. Именно так церковная иерархия сохраняла внутреннюю целостность и обеспечивала относительное внутреннее единомыслие в области догматики, литургики, морали, дисциплины и способов саморегулирования.

Второй, не менее сложной, задачей видится рассмотрение разнообразных аспектов, позволяющих заключить о состоянии церковного сознания – насколько оно было готово мириться жить в условиях жестких прописанных норм, и было ли оно способно употреблять эти нормы. Все же, при всей развитости церковных аспектов византийского права, реалии и действительность жизни в Византии и на Руси не совпадали. На Руси приходящие в церковь лица воспитывались в системе ценностей абсолютно иной, чем та, в которой формировались мировоззрение и система ценностей византийцев. К тому же, имеющиеся в большинстве исследований представления о древнерусском праве, включая каноническое «право», выстраиваются на основании концепций и взглядов позитивного права. Например, такой подход ясно прослеживается в замечательных работах выдающегося русского канониста Н. Заозерского и небесспорном труде историка церковного права Т. В. Барсова [Заозерский, 1894, 142–177; 254–413; Бердников, 1903, 178–238; Барсов, 1878, 367–567; Ермилов, 2016, 245–265]. Во всяком случае, значительная часть русских канонистов XIX — начала XX вв. практически никак не принимали во внимание ни довольно поздний характер списков Уставов Владимира и Ярослава, ни ту пропасть, какая разделяла представления о праве в древнерусском обществе и в обществе синодального времени. Фактически никак не анализировались различия между правовым сознанием Руси и современной ей Византии. Совершенно не принималось во внимание, что даже для древнерусского книжника право выражалось не в следовании закону, а в стремлении к справедливости[6] или милости к преступившему закон[7].

Между тем, мы исходим из того, что сама деятельность суда на Руси существенно отличалась от тех основ и принципов судопроизводства, которые сформировались в Новое и Новейшее времена. Уставы Владимира и Ярослава существенно отличались от византийских образцов правовых актов, и по своему содержанию и структуре были более близки к нормам Правд. Данное обстоятельство было отмечено ещё Я. Н. Щаповым [Щапов, 1972, 279–306]. Если же принять во внимание то, что большинство списков этих памятников церковного права относится к концу XIV–XV вв. — что говорит о сохранении актуальности заключенных в них положений, — можно признать, что столь архаическая форма регламентации внутрицерковных отношений не утратила своей актуальности и по прошествии нескольких столетий. Поэтому возникает, как видится, весьма резонный вопрос: можно ли считать древнерусские каноническо-правовые нормы полноценным корпусом канонического права?

Вопросы об уровне культурных ценностей и того сознания, которое можно было бы назвать «правовым», неоднозначны и трудно разрешимы. Во-первых, весьма проблематичны интерпретации круга источников и сюжетов, позволяющих обнаружить следы этого правового сознания. Действительно, корпус таких текстов немногочислен, а их содержание, обусловленное специфическими целями создания, нуждается в особом отношении. Во-вторых, не менее затруднительно определить, что понимал житель Киевской Руси под тем, что именуется в современной литературе «правом»? Более того, какими были критерии такого «права»? Эти крайне непростые вопросы, к сожалению, оказались мало затронутыми не только в научной, но и в современной церковной литературе. Во всяком случае, даже тогда, когда подобные усилия предпринимаются, результаты работы едва ли могут рассматриваться в качестве достаточных для подведения уверенных итогов. Примером могла бы служить монография Т. И. Демченко [Демченко, 2013]. Её труд посвящён особенностям древнерусского правового самосознания. Однако приходится с сожалением констатировать, что усилия исследовательницы не могут быть признаны успешными. Предложенный ею взгляд основан, главным образом, не на источниках, о критике которых в тексте её монографии ничего не сказано, а на личных религиозно-философских убеждениях автора[8]. Наконец, не вполне ясна иерархия и авторитетность текстов, а также механизм включения христианских норм византийского права в каноническо-правовые реалии Древней Руси.

При характеристике источников, позволяющих оценить правосознание жителя Древней Руси, приходится принимать во внимание ряд обстоятельств. Важнейшее из них заключается в том, что все имеющиеся памятники в большей мере отражали правосознание не столько населения, сколько древнерусского книжника, либо социальных и политических элит[9]. Именно их усилиями и в их интересах создавались интересующие исследователей тексты. Достаточно заметить, что даже Кормчие, рассматривающиеся в качестве первых общерусских канонических сводов, по мнению учёных, продолжительный период создавались в единичных экземплярах и оставались книгами, предназначавшимися исключительно для нужд кафедр [Корогодина, 2015, 8; Белякова, 2016, 90], а не широкого круга духовенства и мирян. Более того, остается открытым вопрос о действительном объеме каноническо-правовых памятников, их иерархии и практической значимости [Данилевский, 1998, 236–250]. Также, принимая во внимание поздний характер значительной части каноническо-правовых источников, отражающих реалии X-XIII столетий [Памятники, 2014, 365–410], следует отметить неразрешенность вопроса о соотношении отраженных в этих памятниках норм с действительностью исследуемого времени.

Всё высказанное призвано обратить внимание исследователей на необходимость пересмотра оценок и взглядов на каноническую ситуацию в русской церковной организации XI–XIII вв. Представляется, что наиболее верным подходом стало бы более внимательное соотнесение местных канонических норм не только с византийским и западноевропейским влиянием, но и с правовыми представлениями современников. Последнее определяло выбор той или иной нормы, насаждавшейся в церковном сообществе Руси. Однако это вовсе не означало, что идеалы о Праве у византийцев и у элит Древней Руси совпадали. Напротив, они принципиально расходились, а осуществлявшиеся заимствования не могут служить безусловным доказательством «подтягивания» древнерусских канонических и правовых представлений до уровня правового сознания европейцев и ромеев. Господствовавшие на Руси культурные стереотипы и представления при всём старании княжеской власти и церковной иерархии были крайне далеки от культурных вершин византийского общества. Поэтому на Руси не могло быть автоматического копирования норм и практик, присутствовавших в империи. Наиболее последовательно и обоснованно эта точка зрения представлена в работах Я. Н. Щапова, сумевшего в своих исследованиях охватить самый широкий пласт древнерусских каноническо-правовых памятников, и сопоставить их с каноническими и правовыми памятниками Византии [Щапов, 2011; Щапов, 1978; Щапов, 1972].

В своих работах, посвященных истории древнерусского права, выдающийся советский и российский историк установил прямую зависимость влияния византийских и южнославянских каноническо-правовых норм на формирование древнерусского княжеского, городского и церковного права. Правда, при этом он проследил и то, как привносившиеся на русскую почву правила видоизменялись с учетом местных реалий. Значительно ранее подобную работу осуществил М. Н. Тихомиров в отношении «Закона судного людем» [Закон судный, 1961]. Такой подход позволяет установить не только соответствие древнерусских правил правовым нормам Византии, но и проследить закономерности в работе составителей первых каноническо-правовых сводов на Руси. Поэтому движение в направлении, указанном Я. Н. Щаповым, видится наиболее оправданным. Только при таком подходе удастся примирить существующие между юристами и историками противоречия по вопросам древнерусского права, только в этом случае исследования в данной области смогут быть выведены на новый методологический уровень.

 


[1] В данном отношении показательная диссертация С. Г. Савицкого [Савицкий, 2017].

[2] Наиболее наглядно данное отношение прослеживается в работе прот. Владислава Цыпина [Цыпин, 2012].

[3] О проблемах канонического образования см. работы А. А. Дорской [Дорская. 2006; Дорская, 2005, № 3; Дорская, 2003].

[4] Летописные известия о «царских» и «боярских» монастырях, а также об обителях созданных «слезами и молитвами», т.е. организованных монашествующими, в полной мере соответствуют византийским реалиям. Византийское законодательство допускало существование множества разнообразных форм монашеской самоорганизации. Поэтому автор этих летописных строк вполне точно отразил основные формы ктиторских и самоуправляемых монастырей с точки зрения византийского права [Ипатьевская летопись, Стб. 147–148]. Об организации монастырей в Византии IX – начала XII вв. см. подробнее книгу Rosemary Morris [Rosemary, 1995].

[5] Именно в этой Кормчей впервые были сведены воедино церковно-правовые нормы различных земель Древней Руси [Щапов, 1978, 163–171].

[6] «Слово о судьях и властителях» и «Поучение к князьям, передающим власть и суд недостойным доверия людям».

[7] В этом отношении показательная похвала князю Владимиру Мономаху за его милосердие [Ипатьевская летопись, Стб. 238].

[8] Наиболее наглядным примером этого может служить активное использование Т. И. Демченко идей, почерпнутых из современных ведических практик и Книг Велеса. При этом исследовательница ни разу не рассмотрела вопрос о достоверности используемых ею сведений [Демченко, 2013, 105–117]. Между тем, в науке уже давно дана оценка историческому фальсификату «Велесова книга» [Жуковская, 1960, 142–144; 39–46; Буганов, Жуковская, Рыбаков, 2004, 39–46; Творогов, 2004, 6–29; Зализняк, 2011, 101–113; Ани, 2016, 221–230].

[9] О самосознании древнерусского книжника смотри работу Е. Л. Конявской [Конявская, 2000, 13–27].

 

Источники и литература

  1. Ани (2016) — Ани Петрс Признаки фикциональности в литературной мистификации (на примере «велесовой книги») // Летняя школа по русской литературе. СПб.: Петербургский институт иудаики, 2016. Т. 12. № 2. С. 221–230.
  2. Барсов (1878) — Барсов Т. В. Константинопольский патриарх и его власть над русской церковью. СПб., 1878. 578, [V] с.
  3. Белякова (2016) — Белякова Е. В. Книга Кормчая: к вопросу о соотношении первого московского печатного издания и рукописной традиции // Труды Отдела древнерусской литературы / Российская Академия наук. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); Отв. ред. О. В. Панченко. СПб.: «Росток», 2016. Т. 64. С. 87–110.
  4. Бердников (1903) — Бердников И. С. Краткий курс церковного права православной церкви. Казань, 1903. 324 с.
  5. Берман (1998) — Берман Гарольд Дж. Западная традиция права: эпоха формирования / пер. с англ. М.: Изд-во МГУ; ИНФРА М-НОРМА, 1998. 624 с.
  6. Буганов, Жуковская, Рыбаков (2004) — Буганов В. И., Жуковская Л. П., Рыбаков Б. А. Мнимая «Древнейшая летопись» // Что думают ученые о «Велесовой книге» / сост. А. А. Алексеев. СПб.: «Наука», 2004, С. 39–46.
  7. Гаген (2012) — Гаген С. Я. Византийское правосознание IV–XV вв. / отв. ред. И. П. Медведев. М.: «Юрлитинформ», 2012. 304 с.
  8. Гайденко (2016) — Гайденко П. И. Несколько замечаний о возможных целях и мотивах создания вопрошания преп. Кирика Новгородца // Новгородика-2015. От "Правды Русской" к российскому конституционализму Материалы V международной научной конференции. / Составители: Е. В. Торопова, С. А. Коварская, Я. А. Васильев, Д. Б. Терешкина, Б. Н. Ковалев, Н. С. Федорук. Великий Новгород: НГУ им. Ярослава Мудрого, 2016. С. 353–361.
  9. Гайденко, Филиппов (2012) — Гайденко П. И., Филиппов В. Г. Внутрицерковные конфликты в домонгольской Руси: причины возникновения и способы преодоления // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2012. Вып. 2 (4). С. 40–59.
  10. Данилевский (1998) — Данилевский И. Н. Исторические источники XI-XVII веков // Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории / И. Н. Данилевский, В. В. Кабанов, О. М. Медушевская, М. Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 1998. С. 171–317.
  11. Демченко (2013) — Демченко Т. И. Правовое сознание в древнерусской и российской государственно-правовой жизни. М.: «Юрлитинформ», 2013. 344 с.
  12. Дорская (2005) — Дорская А. А. Взаимодействие уголовного и процессуального права российской империи с церковным правом // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2005. Т. 5. № 11. С. 255–269.
  13. Дорская (2007) — Дорская А. А. Влияние церковно-правовых норм на развитие отраслей российского права. СПб.: Астерион, 2007. 158 с.
  14. Дорская (2004) — Дорская А. А. Государственное и церковное право Российской империи: проблемы взаимодействия и взаимовлияния. СПб.: Издательство РГПУ им. А. И. Герцена, 2004. 227 с.
  15. Дорская (2006) — Дорская А. А. Место церковного права в системе права Российской империи // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2006. № 4(267). С. 237–248.
  16. Дорская (2005, № 3) — Дорская А. А. Церковное право в системе юридического образования России конца XVIII – начала XX вв. // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2005. № 3(260). С. 213–227.
  17. Дорская (2003) — Дорская А. А. Церковь и церковное право: юридическое содержание понятий в XIX – начале XX вв. // Герценовские чтения 2003: актуальные проблемы социальных наук. Санкт-Петербург, 11 апреля 2003 г. / Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена (Герценовский университет), Факультет социальных наук. СПб.: РГПУ, 2003. С. 256-262.
  18. Ермилов (2016) — Ермилов П. В. История присуждения докторской степени профессору Санкт-Петербургской духовной академии Т. В. Барсову // Христианское чтение. 2016. № 5. С. 245–265.
  19. Жуковская (1960) — Жуковская Л. П. Поддельная до кириллическая рукопись. (К вопросу о методе определения подделок) // Вопросы языкознания. 1960. № 2. С. 142–144.
  20. Закон судный (1961) — Закон судный людем краткой редакции / подг. к печ. М. Н. Тихомиров, Л. В. Милов; под ред. М. Н. Тихомирова. М.: АН СССР, 1961. 179 с.
  21. Зализняк (2011) — Зализняк А. А. О «Велесовой книге» // Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов / отв. ред. В. А. Шнирельман, А. Е. Петров. М.: ИА РАН, 2011. С. 101–113.
  22. Заозерский (1894) — Заозерский Н. О церковной власти (Основоположения, характер и способы применения церковной власти в различных формах устройства церкви по учению православно-канонического права). Сергиев Посад, 1894. 478 с.
  23. Источники (2016) — Источники русского городского права XIII-XVIII вв.: монография / И. А. Александров, Ю. В. Оспенников, Р. В. Фоменко, Л. Е. Ютяева; под общ. Ред. Ю. В. Оспенникова. Самара: ООО «Научно-технический центр», 2016. 352 с.
  24. Корогодина (2015) — Корогодина М. В. Кормчие книги XIV — первой половины XVII вв. как исторический источник: дисс. д.и.н. СПб.: СПбГУ, 2015. 540 с.
  25. Конявская (2000) — Конявская Е. Л. Авторское самосознание древнерусского книжника (XI – середины XV в.) М.: «Языки русской культуры», 2000. 199 с.
  26. Костромин (2014, № 3) — Костромин К. А., свящ. «Вопрошание» Кирика с ответами Нифонта и каноническо-правовое наследие Киевской Руси в контексте международных отношений // Кирик Новгородец и древнерусская культура: сборник: в 3 ч. Великий Новгород: Новгородский гос. ун-т; ИФ РАН, 2014. Ч. 3. С. 87–97.
  27. Костромин (2015) — Костромин К. А., прот. Конфессиональная поликультурность Киевской Руси нач. XI в. // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Альманах. Вып. 3: Материалы научной конференции «Равноапостольный князь Владимир и формирование русской цивилизации», Санкт-Петербург, 23–24 сентября 2015 г. / под. ред. к.и.н., прот. К. А. Костромина. СПб., 2015. С. 48–75.
  28. Костромин (2016) — Костромин К. А., прот. Круг общения Кирика Новгородца: к вопросу о западноевропейских церковных взаимосвязях // Новгородика-2015. От «Русской Правды» к российскому конституционализму. Материалы V международной научной конференции. Составители: Е. В. Торопова, С. А. Коварская, Я. А. Васильев, Д. Б. Терешкина, Б. Н. Ковалев, Н. С. Федорук. Великий Новгород: Изд-во НГУ им. Ярослава Мудрого, 2016. С. 248–353.
  29. Костромин (2014, № 1) — Костромин К. А. Происхождение и функция древнерусской церковной десятины и западноевропейские аналоги // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. СПб.: К. А. Костромин, 2014. № 1. С. 35–62.
  30. Костромин (2011) — Костромин К. А. Церковные связи Древней Руси с Западной Европой (до середины XII в.): Страницы истории межконфессиональных отношений. Saarbrücken: LAP, 2011. 257 с.
  31. Максимович (2008) — Максимович К. А. Заповеди святых отец: Латинский пенитенциал VIII в. в церковнославянском переводе: Исследование и текст. М.: Изд-во ПСТГУ, 2008. 208 с.
  32. Мильков, Симонов (2011) — Мильков В. В., Симонов Р. А. Кирик Новгородец: учёный и мыслитель / Памятники древнерусской мысли: исследования и тексты. Вып. VII. М.: Изд-во «Кругъ», 2011. 544 с.
  33. Митрофанов (2010) — Митрофанов А. Ю. Церковное право и его кодификация в период Раннего Средневековья (IV-XI в.). М.: Изд-во Крутицкого подворья; Общество любителей церковной истории, 2010. 426 с.
  34. Морозов (2006) — Морозов М. А. Императорское ктиторство при Комнинах и Российские традиции // Труды кафедры истории России с древнейших времён до XX в. / отв. ред. А. Ю. Дворниченко. СПб.: СПбГУ, 2006. С. 362–375.
  35. Мурьянов М. (2007) — Мурьянов М. Ф. К культурным взаимосвязям Руси и Запада в XII в. // Мурьянов М. Ф. История книжной культуры России. Очерки: В 2 ч. СПб.: Изд. дом «Мiръ», 2007. Ч. 1. С. 163–176.
  36. Назаренко (2009) — Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования) / ИВИ РАН. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. 528 с.
  37. Оспенников (2017) — Оспенников Ю. В. Об особенностях городского права в древнерусских и южнославянских землях //  Внешнеполитические интересы России: История и современность: сборник материалов IV Поволжского научного конгресса. Самарская гуманитарная академия; Самарский национальный исследовательский университет им. академика С. П. Королева; Саратовский национальный исследовательский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского; отв. ред.: А. Н. Сквозников. Самара: Самарская гуманитарная академия, 2017. С. 163–172.
  38. Памятники (2014) — Памятники церковного и гражданского права // Каталог памятников древнерусской письменности XI-XIV вв. (рукописные книги) / отв. ред. Д. М. Буланин. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2014. С. 365–410.
  39. Ипатьевская летопись — Полное собрание русских летописей. Т. 2: Ипатьевская летопись. М.: «Языки славянской культуры», 2001. 648 с.
  40. Проди (2017) — Проди Паоло. История справедливости: от плюрализма форумов к современному дуализму совести и права / пер. с ит. И. Кушнарёвой; пер. с лат. А. Апполонова. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. 512 с.
  41. Савицкий (2017) — Савицкий С. Г. Отражение религиозной жизни Древней Руси в памятниках канонического права: Дисс. к.ф.н. СПб.; СПбГУ, 2017. 174 с.
  42. Сутягина (2015, № 2) — Сутягина И. Ю. Источники церковного права средневековых городов Северо-Западной Руси // Право и государство: теория и практика. 2015. № 2 (122). С. 16–21.
  43. Сутягина (2015, № 9) — Сутягина И. Ю. Княжеские церковные уставы в праве городских республик средневековой Руси // Право и государство: теория и практика. 2015. № 9 (129). С. 11–14.
  44. Творогов (2004) — Творогов О. В. К спорам о «Велесовой книге» // Что думают ученые о «Велесовой книге» / сост. А. А. Творогов. СПб.: «Наука», 2004. С. 6–29.
  45. Устав князя Владимира (1976) — Устав князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных // Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / сост. Я. Н. Щапов, отв ред. Л. В. Черепнин. М.: «Наука», 1976. С. 16–19.
  46. Устав князя Ярослава. (1976) — Устав князя Ярослава о церковных судах [Пространная редакция. Основной извод] // Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. / сост. Я. Н. Щапов, отв. ред. Л. В. Черепнин. М.: «Наука», 1976. С. 85–91.
  47. Флоря (2012) — Флоря Б. Н. Представления об отношениях власти и общества в Древней Руси (XII — начало XIII вв.) // Власть и общество в литературных текстах Древней Руси и других славянских стран (XII – XIII вв.) / отв. ред. Б. Н. Флоря. М.: «Знак», 2012. С. 9–94.
  48. Фомина (2014) — Фомина Т. Ю. Епископская власть в домонгольской Руси: истоки, становление, развитие. М.: «Университетская книга», 2014. 360 с.
  49. Цыпин (2012) — Цыпин В., прот. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2012. 864 с.
  50. Щапов (2011) — Щапов Я. Н. Византийская «Эклога законов» в русской письменной традиции. СПб.: «Изд-во Олега Абышко», 2011. 240 с.
  51. Щапов (1978) — Щапов Я. Н. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI-XIII вв. М.: «Наука», 1978. 292 с.
  52. Щапов (1972) — Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI–XIV вв. М.: «Наука», 1972. 340 с.
  53. Щапов (1998) — Щапов Я. Н. Собрание новелл Юстиниана в 87 главах в древнерусской письменности // IUS ANTIQUUM. Древнее право. 1998. 1(3). С. 108–112.
  54. Rosemary (1995) — Rosemary M. Monks and laymen in Byzantium 843–1118. Cambridge: Cambridge university press, 1995. 330 p.