Главная / Барсовское общество / Гайденко П.И. К вопросу о каноническо-правовом статусе жен древнерусского духовенства (XI–XIII вв.) // Христианское чтение. 2018. №5.

Гайденко П.И. К вопросу о каноническо-правовом статусе жен древнерусского духовенства (XI–XIII вв.) // Христианское чтение. 2018. №5.

Павел Иванович Гайденко — доктор исторических наук, г. Казань (prof.gaydenko@rambler.ru).

К вопросу о каноническо-правовом статусе жен древнерусского духовенства (XI–XIII вв.)

Аннотация: Одной из наименее изученных социальных категорий древности остаются жены пастырей, история которых почти не привлекает внимание исследователей. Сложившееся положение дел объясняется состоянием источников. О жизни и каноническо-правовом статусе жен священнослужителей XI–XIII вв. позволяют судить лишь отдельные летописные известия, а также немногочисленные канонические и правовые нормы, зафиксированные в церковных Уставах и канонических сводах. В статье предпринята попытка реконструкции каноническо-правового статуса жен древнерусского духовенства домонгольского времени. Его реконструкция затруднена ввиду как малочисленности источников, так и их содержания. В результате жены духовенства нередко предстают в нелицеприятном и даже отрицательном виде. На этом фоне видится исключением историяжены священника Василия, активного участника событий, связанных с ослеплением Теребовльского князя Василька. Однако даже такое положение дел говорит не столько о самих женах древнерусского духовенства, сколько о том интересе, который проявлялся к ним со стороны современников. Тем не менее знакомство с источниками позволяет заключить, что, с точки зрения присутствовавших на Руси канонических норм, женам древнерусских священников отводилась важная роль в семье. Моральный авторитет супруги во многом предопределял статус священника, а жизнь попадьи была тесно связана с жизнью христианской общины, в которой совершалось служение пастыря.

Ключевые слова: История Русской Православной Церкви, история Киевской Руси, история Древней Руси, история повседневности, история повседневности в Древней Руси, каноническое право, церковное право, церковное право Древней Руси, церковные люди, попадьи в Древней Руси. 

 

Жены древнерусского духовенства как особый институт или социальная группа древнерусской церковной организации и древнерусского общества крайне редко привлекали внимание исследователей и не заслужили в отечественной историографии специального самостоятельного исследования. Вполне очевидно, что, в отличие от женского монашества, почтительный интерес к которому постоянно поддерживается в научной среде, супругам пресвитеров и диаконов менее всего повезло с историками. Попадьям и поповнам не посвящено не только ни одной монографии, но и ни одной большой научной статьи, что само по себе красноречивее всего говорит о ситуации. Если же женам духовенства и причетников уделялось внимание исследователями, то чаще всего ученых интересовали те стороны жизни, обсуждение которых способно вызывать брезгливость. Обсуждение жизни жен пастырей происходило главным образом в контексте весьма специфических интересов «Вопрошания Кирика Новгородца» или истории князя Владимира Ярославича Галицкого. Впрочем, в таком продолжительном историографическом молчании не стоит усматривать причины «гендерного неравенства». Ситуация банальней и от того драматичней, поскольку отмеченное положение дел в большей мере объясняется состоянием источников.

Применительно к XI–XIII вв. о женах священнослужителей — «попадьях» и «диаконовых» — сообщают только две группы источников. Первая группа представлена древнерусским летописанием, сохранившим в истории об ослеплении многострадального князя Василька Теребовльского образ жены священника Василия, а также небольшое, но крайне ценное известие о конфликте, разразившемся в Галиче. Здесь спор горожан с князем произошел из-за попадьи, задолго до того отобранной князем у местного священника (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 659). Вторая группа источников — актовые источники: древнерусские княжеские Уставы Церкви, канонические рекомендации и ответы митрополитов Георгия (Ответы митр. Георгия) и Иоанна (Ответы митр. Иоанна) и, наконец, «Вопрошание Кирика Новгородца» (Вопросы Кирика). Примечательно, что, определив место попадьи среди церковных людей — оговорив степень ее ответственности за блуд (включая супружескую измену), предписав порядок наказания за пьянство, — церковные уставы никак не регламентировали отношения внутри семей пастырей, а самое главное, никак не определили каноническо-правовое положение «матушек», что само по себе представляет особый научный интерес.

* * *

Итак, первая группа источников, доносящих скупые известия о женах пастырей, — летописи. Как уже отмечено, летописание сохранило сообщение о супруге попа Василия. Данное обстоятельство крайне интересно. Поместив известие о попадье в текст летописи, автор повести проявил к женщине максимальное почтение. Даже при том, что источник не называл ее имени, факт такого внимания к этому образу супруги пастыря более чем выдающийся. В итоге даже такие скупые, лаконичные сведения бесценны и способны хоть немного пролить свет на жизнь жен священнослужителей. Вероятнее всего, известие о попадье, как и вся повесть о Васильке Теребовльском, составлены самим одноименным князю священником Василием, свидетелем и деятельным участником тех горестных событий, разыгравшихся в конце XI в. в Киеве (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 230-236). А значит, и запечатленный в рассказе образ попадьи — это образ его супруги. Рассказ представляет жену пресвитера в качестве деятельной участницы развернувшейся драмы. В донесенной священником Василием истории попадья уподобляется женам мироносицам — она стирает окровавленную рубаху князя, заботится о Васильке и искренне горюет о судьбе страдальца (Мф 26:6–13; 27:57–61). Очевидно, что появление этого женского портрета на страницах летописи не случайно. Судя по всему, поп Василий пожелал сохранить его для потомков из любви к своей супруге. И если это так, то история Василия Теребовльского оставила не только назидательную повесть о несчастном князе, но и еще одну историю, историю трогательной любви священника к своей жене.

Не менее интересно второе летописное известие. Оно связанно с конфликтом, разразившимся в Галиче вокруг князя Владимира Ярославича, его супруги, бывшей попадьи (1188), и их детей. В отличие от предыдущей повести, в этой истории образ женщины обладает негативными чертами. В супруге Владимира Ярославича горожане не только не признали законную княгиню, но и продолжали именовать ее «попадьей», отвергая права детей от данного брака на княжеский стол. Едва ли описанное можно свести к одному лишь прозвищу. Вероятно, здесь приходится иметь дело с тем, что в понимании горожан женщина даже после вступления в брак с князем продолжала оставаться «церковным человеком», в том числе с точки зрения права. В итоге положение детей от такого брака оказывалось крайне неустойчивым. Древнерусская практика наследования власти в этот период еще не отрицала прав «бастардов», однако в данном случае такого признания прав наследования княжеского достоинства детьми от брака бывшей попадьи с Владимиром Ярославичем не произошло [Майоров, 2001, 265–296; Котляр, 2017, 112, 137–138, 156, 233–234]. 

Заслуживает внимания еще одно обстоятельство. Совершив измену, жена священника не могла быть принята своим первым супругом-пастырем обратно (Вопросы Кирика. 81, 82). Возвращение ее предполагалось лишь в одном случае — в случае ее пленения (Ответы митр. Иоанна. 26). В подобной ситуации иерей действительно сталкивался с необходимостью признать свою жену и восстановить разрушенную семью. Но в истории княгини-попадьи нет и намека на насильственное удержание князем чужой супруги. Напротив, их связь искренняя, продолжительная и многолетняя, а попадья даже не думает о возвращении в дом законного супруга. Во всяком случае, об этом нет никаких известий.

Вторая группа источников, позволяющих взглянуть на жизнь древнерусских «матушек» — каноническо-правовые памятники. Данная группа текстов — одна из самых интересных для исследователей. Реконструкция прошлого на основе судебных уставов, каноническо-правовых и пенитенциарных сборников позволяет увидеть то, что обычно крайне редко попадало на страницы иных источников. Прежде всего это касается приватных сторон жизни. Именно их обычно стыдятся и ограждают завесой молчания. Опасность использования почерпнутых здесь сведений заключается в том, что зафиксированные в Уставах и в «Вопрошании» нормы связаны, главным образом, с проявлением наиболее «темных» или, по меньшей мере, не афишируемых сторон жизни общества и человека. В результате историк неминуемо сталкивается с опасностью описать мир прошлого исключительно через образы ужасающего порока, жестокости и непрекращающихся преступлений. Но наверняка жизнь была сложней, интересней и не сводилась лишь к криминальным деяниям. К тому же для современников событий далеко не всегда т. н. «преступное» поведение — девиация. С точки зрения языческой морали отклонением от нормы были не народные обычаи с их сексуальными подтекстами и архаическими смыслами, а христианские ценности и христианская мораль. Таким образом, однозначная оценка системы моральных ценностей и норм Древней Руси невозможна даже тогда, когда это касается духовенства и членов их семей. Жены священнослужителей, как и сами пастыри, нередко воспитывались в условиях, далеких от норм христианской морали, а сам ритм жизни христианских общин еще не был в полной мере обусловлен циклом христианского богослужения.

Все сказанное применимо в отношении жен диаконов и пастырей. Ни один из древнерусских источников ничего не сообщает о социальном происхождении будущих «матушек». Ничего не известно об их обязанностях при храме и месте в жизни общин. Тем не менее, дело небезнадежно. Прозвучавшие в «Вопрошании» вопросы, немногословные нормы Уставов и скупые, но яркие агиографические образы женатого духовенства позволяют увидеть в прошлом довольно красочные и даже колоритные картинки семейной жизни пастырей, а также воссоздать некоторые черты портретов жен священника Василия и князя Владимира Ярославича. Все перечисленное позволяет сформировать некоторое представление о женах пастырей и о тех отношениях, которые присутствовали в семьях священников.

Так или иначе, но жизнь священника и его каноническая правоспособность во многом зависели от его супруги. Вступление в брак открывало ставленнику путь к занятию иподиаконской, диаконской или священнической вакансий. При том что Византия и греческие церковные нормы не отвергали целибат пастырей, при выборе кандидатов для рукоположения предпочтение отдавалось женатым и монашествующим. Одно из правил митр. Иоанна вполне определенно предписывало, чтобы кандидат в иподиаконы был непременно женат: «Или в подьяконехъ на прочею потщися никакоже поставити, дондеже оженитъся; по поставлении же понимающе жены, погубляютъ чинъ свои. А иже [преже] створеная, аще хощешь, [по искушенью] расмотри» (Ответы митр. Иоанна. Стб. 5. 10). В условиях Средневековья, когда сексуальные отношения наравне со вкусной едой являлись едва ли ни главными радостями человеческой жизни [Долгов, 2007, 9–28], обладание супругой рассматривалось в качестве средства усмирения половой страсти пастыря. Именно поэтому еп. Нифонтне рекомендовал духовникам накладывать строгие ограничения и литургический пост на семейные отношения молодых пресвитеров и их жен (Вопросы Кирика. Стб. 45. 77) (Вопросы Кирика. Стб. 45. 77; Вопрошание Кирика [Перевод], 421–422). Что же касается монашествующих, то их телесная и душевная чистота оберегались строгими обетами и уставами. В итоге к супругам предъявлялись определенные требования. Тем не менее и пастыри, и их супруги, и иноки впадали в телесные грехи, наиболее тяжким из которых рассматривался блуд. Ему посвящено существенное число статей не только в перечнях церковных правил, но и в нормах княжеского происхождения (Устав Ярослава, 1976, 89. Ст. 44, 45, 46). В результате судьба священника во многом зависела от его супруги.

Пожалуй, наиболее информативным источником о внутрисемейной жизни жен клириков остается «Вопрошание Кирика и иных новгородских пастырей». Сведения из этого канонического свода, ставшего своего рода энциклопедией повседневной жизни раннесредневекового Новгорода, крайне специфичны, поскольку представляют собой отражение пенитенциарных практик. При том что некоторые из открывающихся сторон жизни пастырей и их жен неприглядны, научная значимость известий несомненна.

Нормы «Вопрошания», которые так или иначе связаны с женами священнослужителей и причетников, в большинстве своем сосредоточены на вопросах, с позиции нашего времени, крайне интимного свойства: сохранение телесной и ритуальной чистоты, обеспечение супружеской верности, соблюдение сексуального воздержания (Устав Ярослава, 1976, 89. Ст. 44, 45, 46; Гайденко, 2012, 139–153). Жены духовенства упоминаются в целом ряде вопросов. Первым эти вопросы (77, 78, 80, 81, 82) задает Кирик:

77. «Если поп служит в воскресенье, и опять будет служить во вторник — можно ли ему совокупиться с женой? Рассмотрев, владыка сказал, что если он молоди трудно дается воздержание, то не воспрещать. Если же удержится — это лучше. Но не следует запрещать силой, это больший грех» (Вопросы Кирика. Стб. 45; Вопрошание Кирика [Перевод], 421–422).
78. «А еще скажем о том, что написано в заповеди Иоанна Постника об осквернении. Тот сказал, что если после причастия целоваться с женщиной, и любить не свою жену, или влагать язык в уста, или неистовствовать, или повергнув лечь на нее, и изыдет семя, или родильным удом прикоснуться, но не в то самое место ввергнуть, а семя изыдет, то если такое приключится с каким-либо попом, или диаконом — то отлучить его от службы на некоторое время, и пусть снова примет свой сан. Также и если сделает такое прежде своего поставления, то сначала дать епитимью, а потом поставить» (Вопросы Кирика. Стб. 45; Вопрошание Кирика [Перевод], 422).
80. «А если девицу растлит, а женится на другой, можно ли поставить? Этого, сказал он, даже не спрашивай у меня, чистому надлежит быть и ему, и ей» (Вопросы Кирика. Стб. 46; Вопрошание Кирика [Перевод], 422).
81. «А если дьячок возьмет жену и уразумеет, что она не девица? Сказал — отпустив, оставаться в том же сане» (Вопросы Кирика. Стб. 46; Вопрошание Кирика [Перевод], 422).
82. «А если от попа или от диакона попадья сотворит прелюбодеяние, отпустив, удержать свой сан» (Вопросы Кирика. Стб. 46; Вопрошание Кирика [Перевод], 422).

Во всех перечисленных ситуация жены пастырей видятся активными участницами и едва ли не инициаторами произошедшего. Однако на этом дело не ограничивается. Супруги клириков фигурируют и в иных случаях. С ними связаны 19-й, 20-й, 27-й, 28-й, 29-й вопросы Кирика и 21-й вопрос Саввы, озабоченных соблюдением ритуальной чистоты священнослужителями накануне литургии, а также с вопросами, касающимися исповеди и причастия священнических жен.

19. «Следует ли попу творить молитву над своей женой, в селах или здесь. Во всей Греческой земле и области попы не дают своим женам молитвы, если только иного попа не будет поблизости — тогда сотворит» (Вопросы Кирика. Стб. 29; Вопрошание Кирика [Перевод], 416).
20. «Я спрашивал митрополита: можно ли причащаться попадье у своего [попа], есть ли в том грех? А эконом промолчал» (Вопросы Кирика. Стб. 29; Вопрошание Кирика [Перевод], 416).
27. «Поп, бывший со своей женой, пусть вне алтаря читает Евангелие, и ест антидор» (Вопросы Кирика. Стб. 30; Вопрошание Кирика [Перевод], 416).
28. «Попу бельцу, бывшему со своей женой за день до службы, можно служить, ополоснувшись до пояса, а не кланявшись и не мывшись» (Вопросы Кирика. Стб. 30–31; Вопрошание Кирика [Перевод], 416).
29. «Если поп захочет служить в воскресенье и во вторник, может совокупиться между днями, по рану в понедельник быв со своей женой, и в тот день пусть не входит в алтарь» (Вопросы Кирика. Стб. 31; Вопрошание Кирика [Перевод], 416).
21 (Савва). «Можно — сказал — всякого принимать на покаяние, только свою жену не следует» (Вопросы Кирика. Стб. 57; Вопрошание Кирика [Перевод], 427).

Знакомство с перечисленными нормами приводит к выводу, что интерес клириков к женам сводился едва ли не к одному лишь удовлетворению сексуального влечения. Интимная близость священника с супругой обладала двойственностью. Она благословлялась и одновременно осуждалась, рассматриваясь в качестве существенного препятствия к полноценному участию пастыря в богослужении. Все это в полной мере соответствовало умонастроениям Средневековья, для которого женщина оставалась сосудом греха и источником душевной и телесной нечистоты. Очевидно, что пастыри видели в своих супругах не только плод обожания и влечения, но источник искушения, осквернения и погибели.

Не менее примечательны правила митр. Георгия (69 и 102), в которых в некоторой степени оговариваются интимные стороны жизни священника и его супруги, а также одно из существенных требований к жене будущего священнослужителя — ее невинность накануне брака. (Примечательно, что именно этот же критерий в отношении допустимости брачного союза для пастыря рассматривался в качестве основного и в 81-м вопросе Кирика.)

69. Белце(м) мужемъ достои(т) кр[е](с)т[е]ць носити на собе . тако совокупляти(с) с женами своими (Ответы митр. Георгия, 246. Ст. 69).
102. Аще наочится грамоте и буде(т) д[у]ши не гоуби(л) . жену поялъ д[е]вою . но буде(т) и съгрешениа твори(л) да исповесть я о[т]цю о ни(х) . с[о]хранить епитемью и станеть попо(м) «… и жену понялъ д[е]вою <…> буде(т) попомъ» (Ответы митр. Георгия, 252–253. Ст. 102).

Подобно тому как будущий священник не мог быть повинен в воровстве, будущая попадья не могла быть обличена в блуде. От нее требовалась девственность (Ответы митр. Георгия, 233–255). Судя по всему, добрачное целомудрие девушки в описываемый период еще не являлась нормой, что создавало для претендента к занятию диаконской вакансии немалое затруднение. Помимо добрачной девственности от жены клирика требовалась сугубая верность своему мужу. На это особенно обратил свое внимание Кирик.

В результате, судя по столь пристальному — хотя и специфическому — вниманию канонических норм к женам клириков, супруги священнослужителей рассматривались в качестве важного института или социальной группы внутри Церкви. При том что не вполне понятен каноническо-правовой статус жен пастырей, их положение едва ли было абсолютно бесправным. При всей физиологичности предъявлявшихся к попадьям требований, допускавших в определенном случае развод, священник далеко не всегда мог разрушить свои брачные связи с изменившей ему супругой. Так, например, в случае если жена священника попала в плен, но после этого была освобождена, то нормами канонического права иерей обязывался ее принять. На данную статью в Канонических ответах митрополита Иоанна обратил внимание архим. Макарий (Веретенников). Однако свой комментарий отмеченного им предписания он свел к его буквальной передаче — обязанности священника принять «невозбранно» вернувшуюся к нему супругу [Веретенников, 2016, 124].

Между тем ситуация видится более сложной. Над женщиной могло быть совершено насилие. Поэтому перед пастырем возникала серьезная проблема — можно ли принять обратно женщину, которая вступала в сексуальную связь с другим человеком? Церковное право недвусмысленно определяет, что священнику, продолжавшему сожительство с изменившей ему женой, грозит лишение сана. Например, еп. Нифонт требовал, чтобы в случае измены своей «второй половины» служитель алтаря непременно разводился. Только в таком случае за ним сохранялось священство. Однако пленение — особая ситуация. Поэтому митр. Иоанн пояснял, что в данном случае совершенное над находившейся в плену женщиной насилие не вменялось ей в грех. Именно поэтому иерей обязывался восстановить семью.

Вместе с этим приходится признать, что канонические нормы того времени не поясняют отводившееся попадьям место в церковной среде, а также не очерчивают круг обязанностей, которые на них возлагались в общине. Крайне затруднительно что-либо сказать и о социальном происхождении будущих жен пастырей, степени их грамотности, а также их нравах. Принимая во внимание, что нормы Судного устава, «Вопрошания Кирика» во многом отразили не положительные стороны, а затруднения священнической жизни, можно заключить, что супруги пастырей далеко не всегда служили образцами целомудренного и скромного поведения. Очевидно, что в среде клириков в женах священников как в женщинах нередко видели источник греховных вожделений, нечистоты и коварства (измены).

Описанные в «Вопрошании Кирика» и в «Ответах митрополита Георгия» случаи и данные к ним комментарии рисуют довольно неприятные и даже в чем-то отвратительные образы не только пресвитеров, но и их супруг. Однако, как уже было отмечено, необходимо понимать, что пенитенциарии отражали не христианскую норму, а отклонение от нее. К тому же, если отбросить в сторону систему канонических запретов и привносимых ими норм морали, то возникающая брезгливость окажется неуместной. Опора на здравый смысл обычных человеческих и современных научных представлений о сексуальном поведении представляет возможность сделать иные выводы из описанного и дать менее категорическую оценку зафиксированному в источниках. При таком подходе далеко не все приведенные казусы вызовут «омерзение». Напротив, в известной мере в некоторых случаях поведение супругов может получить иную, более взвешенную оценку.

Например, отмеченная в «Вопрошании» близость священника с женой перед службой хоть и нарушала евхаристический пост, однако была результатом естественного сексуального влечения. Аналогично можно оценить и иные примеры, поскольку они отражали обычные человеческие ситуации, иные из которых, не касайся они священника, могли бы быть отнесены в кругу мужских сообществ и женских групп к бытовой повседневности, а порой и к большему — к «заслуге», «сексуальному подвигу» или обычному «приключению молодости». Исключительная сосредоточенность пастырей на вопросах сексуальности могла быть порождена не только системами церковных запретов, но и другими не менее влиятельными факторами: молодостью пастырей, слабой развитостью интересов клириков и мирян к духовной и интеллектуальной составляющей христианства, двоеверными практиками и борьбой с ними, культурными предпочтениями людей той эпохи, для которой вкусная еда и сексуальные радости обладали огромной ценностью.

Очевидно и еще одно обстоятельство. Жена священника должна была служить своего рода примером для остальных женщин христианских групп, а ее жизнь рассматривалась в качестве своего рода идеальной модели поведения, насколько это было возможно в суровых условиях повседневной действительности раннего русского Средневековья. Другой вопрос, что даже в священнической семье место женщины не сильно отличалось от того, какое им отводилось в семьях иных социальных групп. И это место было обусловлено, прежде всего, вопросами гендерных норм времени и сексуального интереса.

Несомненно, что жены пастырей не только служили для своих мужей источником искушений, но и разделяли с ними трудности быта, который довольно часто отличался бедностью. В этом контексте образ супруги священника Василия в повести об ослеплении Василька Теребовльского рисует отзывчивую женщину, которой можно доверять даже политические тайны. Именно она приняла раненого князя, позаботилась о нем и неотступно находилась при Васильке во время его терзаний и мучений, искренне сопереживая страдальцу и разделяя его скорбь и отчаяние. Безусловно, этой попадье было отведено важное место в жизни священника и в жизни его дома. Судя по тому, как она описана в тексте повести, священник Василий любил свою жену и доверял ей.

Таким образом, каноническо-правовое положение жен древнерусских пастырей в полной мере отражало стереотипы своего времени. Тем не менее, для лучшего понимания ситуации было бы хорошо провести сравнение древнерусских канонических норм с нормами и реалиями, присутствовавшими в Византии и иных сопредельных странах. Однако решение данной задачи — дело будущего.

Источники

1. Вопросы Кирика — Вопросы Кирика, Саввы и Ильи, с ответами Нифонта, епископа Новгородского, и других иерархических лиц // Русская историческая библиотека. Т. 6: Памятники канонического права: Ч. 1: Памятники XI–XV в. СПб., 1880. Стб. 21–62.

2. Вопрошание Кирика [Перевод] — Вопрошание Кирика [Перевод] / пер. В. В. Милькова // Мильков В. В., Симонов Р. А. Кирик Новгородец: ученый и мыслитель / Памятники древнерусской мысли: исследования и тексты. Вып. VII / отв. ред. И. А. Григорьева. М., 2011. С. 413–429.

3. Ответы митр. Иоанна — Канонические ответы митрополита Иоанна II // Русская историческая библиотека. Т. 6: Памятники канонического права. Ч. 1: Памятники XI–XV в. СПб., 1880. Стб. 1–20.

4. Ответы митр. Георгия — Неведомы(х) словесъ . изложено Георгиемъ . митрополито(м) Киевьскымъ . Герману игоумену въпрашающу . оному поведающу // Славяне и их соседи. Славянский мир между Римом и Константинополем. Вып. 11 / Отв. ред. Б. Н. Флоря. М.: Индрик, 2004. С. 233–255.

5. ПСРЛ — Полное собрание русских летописей. Т. 2: Ипатьевская летопись / Под. ред. А. А. Шахматова. М., 2010. 638 с.

6. «Слово святого Григория» об идолах — «Слово святого Григория» об идолах // Памятники общественной мысли Древней Руси: в 3 т. Т. 1: Домонгольский период / Сост., вступ. ст. и коммент. И. Н. Данилевского. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 242–244.

7. Слово христолюбца — «Слово некоего Христолюбца и ревнителя по правой вере» // Памятники общественной мысли Древней Руси: в 3 т. Т. 1: Домонгольский период / Сост., вступ. ст. и коммент. И. Н. Данилевского. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 238–242.

8. Устав Владимира (1976) — Устав князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных // Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / Сост. Я. Н. Щапов, отв ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1976. С. 16–19.

9. Устав Ярослава (1976) — Устав князя Ярослава о церковных судах [Пространная редакция. Основной извод] // Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / Сост. Я. Н. Щапов, отв. ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1976. С. 85–91.

Литература

10. Алешковский (1971) — Алешковский М. Х. Повесть временных лет. Судьба литературного произведения в Древней Руси / Отв. ред. В. Л. Янин. М.: Наука, 1971. 136 с.

11. Веретенников (2016) — Макарий (Веретенников), архим. Митрополиты Древней Руси (X–XVI века). М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2016. 1256 с.

12. Гайденко (2012) — Гайденко П. И. Религиозная ситуация в Новгороде по материалам «Вопрошания» Кирика Новгородца // Кирик Новгородец и древнерусская культура: в 2 ч. Великий Новгород: Новгородский гос. ун-т, 2012. Ч. 2. С. 139–153.

13. Гайденко (2015) — Гайденко П. И. Несколько штрихов к портрету древнерусского монашества, или Что могут рассказать церковные пенитенциарные нормы Древней Руси // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. СПб.: К. А. Костромин, 2015. Вып. 3. С. 85–110.

14. Долгов (2007) — Долгов В. В. Быт и нравы Древней Руси: Миры повседневности XI–XIII вв. М.: Яуза; Эксмо, 2007. 512 с.

15. Котляр (2017) — Котляр Н. Ф. Удельная раздробленность Руси. СПб.: Наука, 2017. 381 с.

16. Лихачев (1946) — Лихачев Д. С. Русский посольский обычай XI–XIII вв. // Исторические записки. М.: АН СССР, 1946. Т. 18. С. 42–55.

17. Майоров (2001) — Майоров А. В. Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических отношений в домонгольский период. Князь, бояре и городская община. СПб.: Университетская книга, 2001. 640 с.

18. Максимович (2004) — Максимович К. А. Закон судный людем. Источниковедческие и лингвистические аспекты исследования славянского юридического памятника. М.: Древлехранилище, 2004. 240 с.

19. Мильков, Симонов (2011) — Мильков В. В., Симонов Р. А. Кирик Новгородец: ученый и мыслитель // Памятники древнерусской мысли: исследования и тексты. Вып. VII / Отв. ред. И. А. Григорьева. М.: Кругъ, 2011. 544 с.

20. Рындин (2016а) — Рындин И. Ж. Формирование княжеского ономастикона в удельных княжествах на Руси в XI — начале XII вв. // Российский научный журнал. 2016. № 3(52). С. 15–19.

21. Рындин (2016b) — Рындин И. Ж. Формирование княжеского ономастикона в Галицком, Турово-Пинском и Городенском княжествах в XI — начале XIV в. // Российский научный журнал. 2016. № 4(53). С. 10–14.